Судьба и вера Дмитрия Снегина
Дмитрий Федорович Снегин. Открытый источник
Это Дмитрий Федорович Снегин, народный писатель Казахстана, талантливый поэт, переводчик, публицист, драматург, общественный и государственный деятель, лауреат Президентской премии мира и духовного согласия.
Как Поцелуев стал Снегиным
Дмитрий Снегин появился на свет 7 ноября далекого 1911 года в городе Верном, прародине Алма-Аты. Знаменательно, что его самый известный роман-трилогия так и назывался - «В городе Верном». Но мало кто знает, что Снегин - не настоящая фамилия Дмитрия Федоровича. Вот что писал об этом в своей книге «Дмитрий Снегин. Его Любовь, Память и Слово» писатель Владислав Владимиров, хорошо знавший и любивший Дмитрия Федоровича.
«Настоящая, исконно родовая фамилия коренного семиреченца Дмитрия Федоровича - Поцелуев. А Снегин - это литературный псевдоним, великодушно подаренный ему еще в 1933 году верным другом молодости, в ту пору уже «оперившимся прозаиком» Виктором Черкесовым, который считал, что с фамилией Поцелуев никуда не пробьешься.
- Я тебе предлагаю очень приличное литературное имя. Псевдоним. У каждого ладного стихотворца должен быть хороший звучный псевдоним. Взгляни-ка, Митя, на прекрасные белоснежные вершины наших Синих гор. Снег на них под солнцем круглый год. А вот теперь вслушайся, пожалуйста, Сне-гин! Сне-гин! А? Звучит?
- Вроде бы… Но у Есенина «Анна Снегина»…
- Без всяких сомнений тут, пожалуйста, решайся! Или сейчас. Или никогда. Останешься навеки Поцелуевым, как в жестоком романсике… А что у Есенина есть, так это я не хуже твоего знаю.
Так Митя Поцелуев стал Дмитрием Снегиным. С этим именем он и вошел в большую литературу.
Рождение поэта
Свой путь в мир изящной словесности Дмитрий Снегин начал, как и Есенин, с поэзии. И что поразительно - у него не было специального для этого образования: он окончил, казалось бы, очень далекий от литературы факультет плодоводства алматинского сельхозинститута. Хотя сам Дмитрий Федорович называл этот факультет аристократическим. «Отец с матерью страсть как хотели видеть меня дипломированным агрономом!... Я же сам у них родился под яблоней!»
Действительно, во времена его молодости старая Алма-Ата, а еще раньше Верный, по крыши была погружена в сады. Весной аромат цветущих яблонь кружил головы, осенью своей красотой поражал алматинский апорт, под тяжестью плодов которого гнулись ветки деревьев.
Выбору профессии способствовало и то, что дом, где жила семья Дмитрия Федоровича, соседствовал с домом моего прадеда, верненского садовода, одного из творцов знаменитого апорта - Никиты Трофимовича Моисеева. Более того, мать писателя, Федосья Сергеевна, была крестной матерью моего деда, Тихона Никитовича. И кто знает, может, очарование яблоневых садов, под сенью которых родился и рос Дмитрий Федорович, и сформировали в нем поэтический дар, сквозь призму которого он смотрел на мир.
Но если первая книга его стихов «Ветер с Востока», которая вышла в свет в 1934 году, была скорее поэтическим откликом на постреволюционные преобразования жизни, как, впрочем, и последующие сборники 30-40-х годов - «Мой город», «Годы», «Верность», военные поэмы «Никита Огнивцев», «На дальней высоте» и другие, то стихи последних лет поражают не только тонкой лиричностью, но и философской глубиной. Его юношеская лирика была больше построена на чувствах, а вот поздние стихи - это уже размышления о жизни, ее смысле, добре и зле…
Позже в своей автобиографии Дмитрий Федорович писал: «Окончив в 1935 году Алматинский сельхозинститут, получил звание агронома-плодовода. Правда, по этой специальности работать мне не удалось. Виной тому - моя горячая любовь к литературе». После выхода в свет первого сборника стихов начинающего поэта направили на работу в Союз писателей Казахстана консультантом русской секции.
Осенью 1936 года Дмитрий Федорович был призван в армию красноармейцем 83-го горно-артиллерийского полка. Через год, сдав все экзамены, стал офицером-артиллеристом. В том же году в Алма-Ате вышел его второй поэтический сборник «Семиречье». После армии он вернулся в литературу. Работал заместителем ответственного редактора журнала «Литература и искусство Казахстана», затем заместителем главного редактора журнала «Казахстан».
Огненная страница жизни
Когда началась Великая Отечественная война, Дмитрий Снегин сразу ушел на фронт: уже в июле 1941 года был зачислен в ряды 316-й стрелковой дивизии, формируемой в Алма-Ате. И случайно ли, что именно ему было предначертано освобождать от фашистов родовое гнездо так любимого им Пушкина - село Михайловское? «Я был там, - пишет он в своей книге «Странные сближения, или Вокруг Михайловского». - Это одна из огненных страниц моей жизни».
Тогда Дмитрий Снегин был начальником артиллерии Панфиловской дивизии. Сложность боевой операции заключалась в том, чтобы взять Пушкинские места без применения артиллерии. И без авиации тоже. Проще говоря, одолеть противника голыми руками, стремительным натиском, чтобы сохранить каждую пядь пушкинской земли. Те события писатель Владислав Владимиров называл подвигом.
- Ведь в селах Михайловском, Тригорском, в Святогорском монастыре (это там могила поэта) стояли, а точнее, орудовали, не подневольные немцы из вермахта, всегда готовые сдаться в плен. Нет, там окапались вооруженные до зубов, отборные гитлеровские войска. Их поддерживала вся мощь германского оружия - наземного и воздушного. Оно отлично знало, ЧЬИ избы жжет, ЧЬИХ земляков грабит и насилует, в ЧЬЕМ монастыре устраивает конюшни и отхожие места, ЧЬЮ могилу оскверняет и даже пытается взорвать, - пишет Владимиров.
До сердечной боли пронзительны строки Снегина об умелых, самоотверженных и настолько же беззащитных под адским вражеским огнем сестрах милосердия, которым многие из гвардейцев-панфиловцев были обязаны своей жизнью. Да и сам Дмитрий Федорович тоже.
Вот что рассказал мне сын писателя - Дмитрий Дмитриевич: «Я помню, расспрашивал его о ранении, ведь у него в 1944 году, когда шли бои в Прибалтике, было тяжелое ранение - отец наступил на пехотную мину. Спасло его то, что мина была направленного удара и взорвалась в противоположную сторону. Отец рассказывал, как заставил своего ординарца, бережливого хохла, разрезать ему хромовый сапог, чтобы остановить кровотечение. Если бы он этого не сделал, ему могли бы ампутировать ногу».
Но, несмотря на тяжелое ранения, Дмитрий Снегин до Победы оставался в строю. О том, каким он был бойцом, говорят награды - ордена «Красного Знамени», «Красной Звезды», «Отечественной войны» I степени, медали «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «За трудовую доблесть».
Позже к ним прибавились ордена Трудового Красного Знамени, «Дружбы народов» и «Знак Почета».
- Война, конечно же, наложила отпечаток на характер отца, - считает Дмитрий Дмитриевич, - ведь кроме ранения, он перенес тяжелую контузию: в немецкий бетонный дот, в котором он находился во время одного из боев, попала авиабомба… Последствия этого всю жизнь сказывались - у папы были частые головные боли, шум в ушах, спазмы сосудов головного мозга…
Ну и характер у него, конечно, был крутой, все ему хотелось сделать по-настоящему, чтобы во всем порядок был. Вот и на фронте (он начинал командиром батареи, а закончил войну командиром артиллерийского полка) его не раз намеревались забрать в штаб, потому что у него всегда во всем был образцовый порядок. Он не только очень точно и подробно знал все карты, но и великолепно ориентировался на местности. Даже когда его ранило, и он потерял на какое-то время сознание, то, когда очнулся, увидел, что его везли не в ту сторону, а была ночь, кромешная темнота, так он попросил фонарик, карту и показал, куда надо двигаться.
После войны у него особенно обострился интерес к людям. При этом он как-то особенно горделиво отмечал артиллеристов. Еще бы! В артиллерии нужны знания, образование. Он говорил, что артиллерист обязан быть интеллигентом.
Он считал своим долгом написать о своих фронтовых друзьях-побратимах. Тогда вышла повесть «На дальних подступах». И помню, я долгое время не понимал, почему он так ее назвал? Ведь вроде немцы уже к самой Москве подошли, а он называет книгу «На дальних подступах». И лишь много позже я решился его об этом спросить. А надо сказать, что папа всегда очень вдумчиво относился к названиям своих произведений, вкладывая в них порой особый смысл. И он мне пояснил, что, когда он описывал бои под Москвой, то уже имел в виду дальние подступы к Берлину, к Победе.
После этой военной повести отец вернулся к своим планам написания романа о городе Верном, ведь он здесь родился, очень любил Семиречье, даже своего фронтового коня назвал Семирек - поначалу артиллерия была на конной тяге, - рассказывал Дмитрий Дмитриевич.
Действительно, о Семиречье Снегин писал очень поэтично: «Родился я в дивной стране предгорий и гор Жетысу, где по уверению акына (акыну нельзя не верить!) тучи дремлют на весу, а благодатные долины омываются низвергнутыми с вершинных ледников прозрачными Семью Водами. Отсюда русское название - Семиречье. Думаю, без допущения грубой ошибки это определение (название) может быть истолковано не только как семь рек, но и как семь речений.
Магическое слово - семь… С младенческих лет мой слух ласкало Слово - русское и казахское, украинское и киргизское, уйгурское и дунганское. Даже китайское. В православных храмах я внимал древнеславянскому, а в мечетях - арабскому…».
Дмитрий Федорович Снегин. Открытый источник
Странные сближения
Одна из последних исповедальных книг Дмитрия Снегина называлась «Странные сближения, или Вокруг Михайловского». В ней он писал о странностях нашей жизни, когда, на первый взгляд, случайно происходят какие-то встречи или события, но, как потом оказывается, это вовсе не случайность, а скорее предопределенность.
Для меня таким странным сближением стала тоже, казалось бы, на первый взгляд случайная встреча с Дмитрием Федоровичем. Это произошло почти 30 лет назад, в 1997 году, когда я получила редакционное задание написать статью о судьбе алматинских садов. А кто лучше Дмитрия Федоровича, потомственного верненца, садовода по профессии, мог рассказать об этом?
Помню, когда я шла на первую с ним встречу, была некая робость - как то примет маститый писатель, можно сказать, классик? Но Дмитрий Федорович встретил меня, действительно, как родного человека. Стал пенять, что не удосужилась найти в старой части города дом моего прадеда, верненского садовода, одного из творцов знаменитого апорта Никиты Трофимовича Моисеева (а я-то даже и не знала, что дом этот тогда еще был цел). Кстати, дома Никиты Моисеева и отца Дмитрия Федоровича - Федора Давыдовича - стояли рядом, друг против друга. А его мать Федосья Сергеевна была крестной матерью моего деда, Тихона Никитовича. Вот уж поистине странные сближения!
Помню, как меня буквально обволакивало удивительное обаяние этого человека, и теплота, которую, казалось, он излучал. До сих пор звучит в памяти его неторопливый, слегка певучий говор. Как бывший радиожурналист, я очень жалела, что газетные строки не могут передать интонации удивительного голоса писателя. Дмитрия Федоровича надо было слушать.
Последняя встреча с ним у меня произошла незадолго до его смерти. В тот день он был настроен философски, много говорил о душе, о вере, о предназначении человека. Образованнейший человек, Снегин не переставал учиться всю жизнь, до последнего своего дня. Не боялся признаться в незнании чего-либо, по-детски радовался удачно найденному слову.
Любил картины, умел их ценить. Но при этом не стремился к накопительству, покупал холсты для души. Запомнилось, как в один из моих приходов к Дмитрию Федоровичу ему принесли копию рублевской «Троицы», выполненную алматинским художником. Когда он взял ее в руки, лицо его просветлело.
«Ну как? - обратился он ко мне. - Здорово? Посмотри, Еленушка, какие удивительные краски. Я ее повешу здесь, у окна. На такие картины надо молиться».
Особой его любовью была Алма-Ата. О ней он писал бесконечно много. Этот город словно подпитывал его своей необыкновенной энергетикой.
«Алма-Ата наполнена зовущей и чарующей мощью своей плоти. Она напоминает мне женщину бальзаковского возраста, у которой позади все разочарования; она не устает жить и любить, оттого ее обаяние неотразимо».
О культуре, вере и правде
А еще мне хочется вспомнить несколько фрагментов из последнего нашего разговора с Дмитрием Федоровичем, который был записан незадолго до его ухода весной 2001 года.
О культуре
- Культура не имеет ни времени, ни пространства. Она бессмертна! Культура - это не только картина, песня или спектакль. Это сама жизнь. Это культура речи и мысли, культура общения, культура здоровья и даже культура экологии души. То есть, культура бытия в ее вселенском смысле.
О вере
- Я родился и вырос в Верном - городе, который был пропитан верой. Это была среда существования. Учтите, религия - это одно, а вера - совсем другое. Религией правят свои султаны, свои ханы. Одни - великие, другие, как у Репина - протодьяконы.
Вера - это другое. Это настолько глубоко и настолько лично, что я не хотел бы этого касаться. Вера - это один из светочей человеческой истории. Это щит на пути зла и насилия.
О правде и искренности
- Есть два чувства. Одно - потребность правды. Помните знаменитое выражение «жажда правды»? А есть чувство искренности. Так вот, я не хочу быть правдистом - я хочу быть искренним. Может, я где-то смолчу, где-то слукавлю, но во благо.
Я многое предчувствую. И это предчувствие, возникшее сегодня, завтра порой оказывается фактом. Пока мы не начнем воспитание своих чувств, поступков, желаний, мыслей, будущее наше весьма туманно…
Но я верю - интеллект общества возрастет, и мы прикоснемся к вечным истинам любви, добра и созидания.
Сын своего отца. Два Дмитрия
Вот и своего сына - доктора медицинских наук Дмитрия Поцелуева - Снегин научил прикасаться к этим истинам. Причем Дмитрий Дмитриевич унаследовал не только имя: своей неторопливой манерой разговора, хорошим словом (так говорить, как он, пристало скорее литератору, нежели врачу), отношением к жизни, людям, к своей профессии он поистине сын своего отца. И вот опять странное сближение - Дмитрий Снегин исследовал человеческое сердце как писатель, а Дмитрий Поцелуев исцелял его как врач-кардиолог.
Об отце Дмитрий Дмитриевич может говорить долго, чувствуется, что между ними были не только близкие родственные, но и духовные узы.
- Нашим с сестрой воспитанием больше занималась мама, но много значило и общение с отцом. Он очень любил семью и очень ею дорожил, хотя его жизненным предназначением была литература. Я благодарен ему за то, что он приобщил нас к хорошим книгам, не только развил любовь к чтению, но и научил проникать в текст, правильно его понимая. И конечно, требовал от нас не то что дисциплины, а какой-то организованности в жизни, папа очень не любил расхлябанности. У него был порядок во всем. Папа всегда говорил, что главным стержнем человека должна быть порядочность.
- В вашем доме, наверное, перебывали практически все жившие тогда известные писатели и поэты?
- Естественно. Мне запомнились такие яркие личности, как, например, Сабит Муканов. Когда он приходил, в доме сразу становилось шумно, он не только с папой беседовал, но обязательно обращал внимание на нас, детей. Частыми были встречи с Габитом Мусреповым, с которым папа вместе редактировал журнал «Шмель». Было у него три закадычных друга, все фронтовики, как у нас говорили, три мушкетера - Андрей Акимович Ветков, Алексей Иванович Кузнецов и Андрей Петрович Кияница. В числе очень близких друзей был и Бауыржан Момышулы, который мог запросто прийти или позвонить папе в любое время дни и ночи. Часто захаживал к нам домой и Иван Петрович Шухов. В последние годы у нас бывал Абдижамил Нурпеисов, Абдильда Тажибаев, с которым мы когда-то рядом жили…
- Отец рассказывал вам, над чем он работает?
- Нет, о его литературных планах можно было только догадываться из бесед родителей. Кроме того, к нам приходило много людей, и я понимал, что собирается материал для такого-то произведения. Скажем, приходил знаменитый защитник Брестской крепости, кавалер ордена Ленина, доктор наук Владимир Иванович Фурсов. Помните, его фотография у стены крепости обошла весь мир? Это касалось и кино, когда к нам приходили кинорежиссеры… Эти встречи всегда были очень интересными.
Беседы зачастую начинались издалека, казалось бы, не касаясь темы, папе нужно было понять, что это за человек, чем он дышит, как он говорил. С любым человеком он беседовал очень пронзительно. А как он уважал Ермека Серкебаева, Куляш Байсеитову за их пение, а Шару Жиенкулову за прекрасную хореографию, за тонкий артистизм! Дружил с композитором Евгением Брусиловским, любил бывать в мастерских у художников… И мне представляется, что все эти встречи, беседы, какие-то жизненные наблюдения у него невольно откладывались в его писательской памяти. Потому что с ранней молодости и до последнего своего дня он жил своей профессией.
У нас была очень хорошая библиотека, практически все русские и зарубежные классики. Когда я был ребенком, любил засыпать в комнате у родителей, потому что папа всегда рассказывал что-нибудь интересное или читал сказки, Пушкина, Чуковского, Михалкова. Появление новой книги было целым событием. Папа никогда не раскрывал ее сразу, ему нужно было обязательно подержать книгу в руках, чтобы почувствовать ее тепло, смотрел, как она оформлена. Потом неторопливо пролистывал…
У него дня не проходило без книги, а ночи и подавно. Обычно он читал до двух, трех часов ночи, а иной раз и до рассвета. Много лет папа жалел о своей довоенной библиотеке, которую пришлось продать, потому что очень туго было жить. Вспоминал о богатой букинистической лавке в старой Алма-Ате, куда мальчишкой водил его отец. Даже на фронте у него был ящик из-под патронов, где он хранил любимые книги и дневники. И хотя, казалось бы, шла война, и книги должны были бы быть чем-то далеким, для него это шло рядом.
Я до сих пор помню его кабинет, где висели его любимые картины, рос лимон… Он обладал удивительной способностью создавать вокруг себя особую ауру, и не только для творчества, но и чтобы просто поговорить с кем-то, отдохнуть. Когда мама уже ушла из жизни (а надо сказать, что вместе они прожили больше 60 лет! У папы это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь), отец сказал, что будет жить у себя в кабинете. Мы отдали ему самую большую комнату, где раньше у нас была столовая.
Вы знаете, еще один момент всплыл у меня в памяти в связи с нашим разговором. Папа очень любил журавлей. Он ждал их каждую весну, и был просто счастлив, когда первым слышал их крик. Когда мы еще жили в своем верненском доме, у нас был большой сад, в котором мы часто по весне возились, и папа говорил: «Ну что, слышишь?»
- Что? - спрашивал я.
- Журавли. Да вот же они летят!
И так он этим гордился! Когда мы слышали с ним далекое курлыканье в небе, это было что-то потрясающее! Значит, весна пришла. А осенью он их всегда провожал.
И вот когда папы не стало, я поймал себя на мысли: а почему я видел журавлей только тогда, когда он мне говорил об этом? И решил, буду тоже их ждать. И вы представляете - однажды осенью на даче я увидел журавлей! Высоко-высоко в небе летел журавлиный клин. Для меня это было воспоминанием об отце.
…Кто знает, может, и Дмитрий Снегин, как те солдаты, «с кровавых не пришедшие полей», о которых писал Расул Гамзатов, «Не в землю эту полегли когда-то,/А превратились в белых журавлей»?
И опять возникают снегинские «странные сближения» - в одном из последних стихотворений Дмитрия Федоровича есть такие строки: «Я поднимусь по Занебесью/В никем не познанную Синь./Попросит спеть земную песню/Меня, приметив, Божий Сын».
24 года назад он ушел в эту никем не познанную Синь, оставив нам свою земную песню.